Рядом с Бабелем у его камина

 

Рядом с Бабелем у его камина




   Возвращение блудного сына

   По мнению отца, Исаак сошел с ума. По вечерам на Ришельевской стреляли, будто в доме напротив, где был когда-то модный магазин «Венские силуэты» кто-то распахивал двери тира, и начиналась беспорядочная пальба. Днем люди спешили — с похорон, на по

 

хороны? Иметь кусочек сахара к утреннему чаю — уже событие! А Исаак привел в дом жену! Ввел ее в кабинет отца, называл Женечкой, усадил возле камина и поступил глупо, потому что от камина шел сквозняк, его давно уж не топили.Женечка смущалась, глаза будто просили прощение. Но в то же

 

время иногда в них читалось такое смирение с неизбежным, со всем, случившимся с ними и этим миром, что отцу Исаака впору было подумать: «Да. Это судьба».
   Но разве такой судьбы он хотел для сына? Благодарение Моисею, сын окончил одесское коммерческое училище, киевский коммерческий институт, имел диплом и голову на плечах. Нет, были и
  

 

     

«заскоки» — ночами марал бумагу, что-то писал по-французски, написанное прятал (отец за это звал его граф Монтекристов), а потом что-то удалось ему напечатать, он сходил с ума от открывшихся иных горизонтов, вдруг бросился в Санкт-Петербург, изучал какие-то психические науки, но, слава Всевышнему, взялся за ум. А в Киеве сын прилежно учился и там же присмотрел эту Женечку — дочь киевского уважаемого коммерсанта Бориса Гронфайна. Фирме по продаже сельхозорудий и машин нужен был управляющий, которому можно было довериться во всем. «А как не довериться собственному сыну? — думал отец Исаака. — Со временем он стал бы главой фирмы!» Но началась война, а потом мир перевернулся. То, что было вчера уважаемым, теперь презиралось. Мир сошел с ума. И сын пропал надолго. А теперь… вот, знакомит у камина свою младшую сестру Мэри и ее мужа с этой Женечкой… Хохочет, возбужден. Снова, как в прежние времена, говорит о литературе так, будто с нее можно жить. От него пахнет порохом. Где он пропадал? В каких бандах так быстро облысел? У белых, у красных? «Конечно, я рад, что Исаак вернулся. Но с женой… Была ли у них хупа и все положенные обряды? Жив ли ее отец? Мало сказать, что эта Женечка красавица. Она — ангел. Но только очень грустный и уставший ангел. К добру ли это?»

    Камин
   Бытует легенда, что камин в комнате отца Бабеля, был построен к одному из детских дней рождений будущего писателя.
 До этого здесь была обычная кафельная печь с рядами нарядных красных изразцов, которые в России называли прежде ценинами. Ну что же, если эта легенда верна, что вполне может быть, то в 1994 году, когда в Одессе отмечалось столетие знаменитого одесского писателя, на бабелевских чтениях не хватало одного свидетеля, одного трудноподъемного персонажа — камина. С ним, матово светящимся серым мрамором, с ним, иногда вдруг волшебно меняющим свои отсветы от зеленого до голубоватого, Бабель вырос. Прятался в его зеве за колонками, зачарованно наблюдал театр огня, завороженно слушал гудящее пламя, вместе с которым в иные мгновения  

 
 

так хотела улететь его душа. Правда, романтического продолжения, типа: и вот он, чуть ли не заикающийся от трагического восторга перед бытием этого безумного мира, вернулся к извечному домашнему очагу, к камину, с красными ценинами-изразцами в его пасти, умиротворенно разжег его и, подбрасывая поленца, писал днями и ночами, создавая свои два шедевра — «Конармию» и «Одесские рассказы», нет. Бабель с женой Женечкой, которую боготворил и любил так, что постоянно удивлялся сюрпризу судьбы, жил в соседней комнате без камина. В комнате напротив обитала его сестра с мужем. Сестру в доме называли только Мэри (дань славе любимой актрисы Мэри Пикфорд). У Мэри Бабель подрастала дочь Наташа…
   А перед камином сиживал отец писателя. Он болел. И уже не удивлялся постигшим его превратностям судьбы, потому что от этой напасти страдали все. Иногда он брался прочитать то, что писал его сын, и вот тогда удивлялся: «Кому это может понравиться? И сколько могут заплатить за это эти голодранцы? На керосин хватит?».

 

 

 
 

   Кстати, по свидетельству жильцов дома № 17 по Ришельевской, в бабелевском подъезде до самого их четвертого этажа стоял извечный, сначала даже приятный, а потом бальзамический, кружащий голову, запах керосина. Миновали десятилетия, в домах уж был газ, а этот запах двадцатых годов еще долго дурманил головы и канул в Лету только в конце века. Центральное отопление отменило зимнюю необходимость камина — на его решетку поставили электрический отражатель, и спиральки малиново змеились, олицетворяя грустную каминную агонию. И автор этих строк не раз сиживал перед ним, наблюдая умирающие отсветы и все еще на что-то надеясь… А дело было в том, что в 1924 году Бабель, переезжая окончательно в Москву, оставил свою квартиру одесскому журналисту Льву Бореву (тот по тем временам жил очень далеко — в начале Французского бульвара — страшно сказать — совсем за городом!). Боревы жили достойно и скромно. Жена журналиста, перебравшись на Ришельевскую, отметила это событие: пошила себе тапочки, чтобы в них ходить на Привоз, благо, было недалеко. У журналиста Борева был сын, ученый и хлебосольный Борис Львович. Он и созывал в лучшие времена друзей на свои дни рождения, на которых мы: дочь Бориса Львовича Люда и ее муж художник Костя (о нем речь впереди), моя жена Ксана, поэты, кавээнщики, журналисты, сиживая у камина, пили изобретенный Борисом Львовичем божественный напиток Борисовку, которую сам хозяин частенько именовал Бабелевкой… 
   Не знаю, о чем думал камин, когда власть, которой писатель Бабель иногда опрометчиво пророчил долгую жизнь, в девяностых годах двадцатого века рухнула. Впрочем, наверняка камин чувствовал свою обреченность: его теплый дым давно не перемешивался с другими дымами и не искал их в таинственных дымоходах и темных небесах. Да и пол под камином, как и во всей квартире, стал иметь крен, олицетворяя пошатнувшиеся устои домов, жизней и государств. В этой квартире появились новые хозяева, и, устраивая свою новую жизнь, им было не до этого театрика пламени. Дальнейший виток каминной судьбы как бы повис в воздухе… Но кому это понравится — идти на слом, когда за твоими мраморными — пусть немного сутулыми — плечами целое столетие…
    Когда рвется связь времен
   Но вернемся назад, в двадцать четвертый год. Даже редкие посиделки у камина на Ришельевской разом кончились — умер отец Бабеля. С его смертью семья распалась окончательно. Женечка в свое время получила отличное домашнее образование, у нее была склонность к изобразительным искусствам, брала уроки рисования и живописи. В Одессе на даче она писала морские этюды. Айвазовского не 

 
 

превзошла, но ей были так близки импрессионисты! Она мечтала о Париже. А муж… какой Париж — он был всецело, нервно, до изнурения, занят своими рассказами! Его мать и сестра Мэри искали пути спокойной жизни, и сначала Исаак увез их в Москву, а уж оттуда, после обычных треволнений с визами, они уехали за границу и осели в Бельгии, в Брюсселе. Исаак лелеял мысль наладить с женой жизнь в Москве, но как раз в это время власти более или менее не препятствовали отъезду художественной интеллигенции за границу, и Женечка почти без вещей, с этюдником и своими работами, оказалась в Париже. Но вот, наконец, были напечатаны знаменитые рассказы, и неожиданно для всех и для себя внешне неказистый, порой даже неприятный, никому не известный одессит стал Исааком Эммануиловичем Бабелем — писателем повсеместно и европейски известным. Им восхищались, его повсюду узнавали, его печатали и переводили, а он тосковал по своему ангелу Женечке и в двадцать седьмом уже был в ее мастерской в Париже, на Монпарнасе. Тут он прожил почти год. Как это ни странно, к нему пришла не только известность, но и вечная нехватка денег. А в Париже их не одалживали. Он вернулся в Москву. Нужно было помогать матери и сестре, случайным людям, вечно выпрашивающим у него деньги и должности, родственникам, как-то жить самому, а у него в наличии уже были и сын, и дочь. Счастливый отец брался за сценарии, поверхностные очерки, пьесы — бросался в коммерцию — как он это называл. Шедевры ну никак не хотели появляться из-под его пера. Поэтому в Одессе ему как-то на литературном вечере прислали записку: «Люди таскают «Тихий Дон» пачками. А у нас только один «Беня Крик»?!» 
   Он рвался в Париж, чтобы увидеть родившуюся без него дочь. Но его счастье, его Женечка, отдалялась от него, у нее были уже иные интересы и привязанности. Остаться в Париже навсегда? Но на что жить? Нищенствовать? И потом, если бы сочли необходимым, его и в Париже могли сгноить в подвале советского посольства. Он метался, жил бездомно, одиноко, пытался работать для души, но ничего не выходило. У него были «романы». Таня Каширина. Актриса. Она родила ему сына, но замуж вышла за другого писателя — Всеволода Иванова, который сына Бабеля усыновил. И все-таки, его, мешковатого, порой неопрятного, фантазера и мистификатора, любили красивые женщины. Может быть, они любили его славу? Так и не уехав в Париж к ангелу Женечке, он встретил свою донну Анну. Ее еще называли Принцессой Турандот (хотя она носила довольно прозаическую фамилию Пирожкова). Она была женственна и красива, как Богоматерь Врубеля. Они еще были на «вы», когда решили жить вместе. У них вскоре родилась дочь Лида… 

 
 

   А в тридцать шестом донна Анна и Знаменитый Писатель были в Одессе. Гуляли по местам его молодости. Зашли проведать камин на Ришельевской и устроили перед ним «развернутый», как говаривал Бабель (со всевозможными восточными сладостями), чай…
   Судьба писателя Бабеля известна. В тридцать восьмом, когда, как теперь считают некоторые историки, наступила некоторая «оттепель» в репрессиях, он вдруг был арестован на московской своей даче и после короткого следствия репрессирован. Но, оказывается, и память имеет свою судьбу.Когда над бабелевским камином нависла угроза исчезновения, угроза утраты ( как выражаются музейщики), его спас невольный наследник — упоминаемый выше одесский художник Константин Силин. Неподъемный да и капризный от почтенного возраста камин он частично разобрал, а остальное целиком ухитрился извлечь из родимого, но потерянного бабелевского гнезда. Потом была не менее кропотливая перевозка убеленного сединами живого свидетеля былого, не менее кропотливая сборка, и камин, оглядевшись в мастерской художника, одобрительно затрещал охваченными огнем дровишками. Теперь можно сесть возле него в кресло и не рыскать по Интернету, выискивая в дальних странах координаты потомков Бабеля. Дочь Лида жила в Москве, а теперь с сыном Андреем — внуком Бабеля — уехала в Штаты… Во Франции затерялись следы первой жены Бабеля ангела Женечки… И можно только пожалеть, что одесский литературовед Борис Владимирский тоже уехал в Америку, и некому позаботиться о бабелевских чтениях в наступившем веке… Теперь только и остается, что почитать возле мудрого камина недавно опубликованный роман-бестселлер Давида Маркиша «Стать Лютовым». (Вольные фантазии из жизни писателя Исаака Бабеля). И не стоит удивляться, если камин вздохнет, закроет глаза и будет придирчиво вслушиваться в чтение…

 

Автор Родион Феденёв

Взято с http://www.odessapassage.com/passage/magazine_details.aspx?lang=eng&id=37116



Обновлен 12 фев 2012. Создан 14 дек 2011



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником